esche-raduga

пою Спасителю победную песнь - яко прославися!

40,45 КБbr />


Христос обожает мя, воплощаяся,
Христос мя возносит, смиряяся,
Христос безстрастна мя соделовает,
стражда, Жизнодавец, естеством плоти;
темже воспеваю благодарственную песнь:
яко прославися.

Христос возносит мя, распинаемь,
Христос совоскрешает мя, умерщвляемь,
Христос жизнь мне дарует;

темже с веселием руками плещая,
пою Спасителю победную песнь -
яко прославися.
rainbow

ПЕСНЬ РАДОСТИ ХРИСТУ БОГУ

(благодарственный канон)

Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав.

Ирмос 1
Дух Свой Ты послал,
и расступилась вода,
и десницу Ты простер мне,
и провел через море меня,
и утешил, и избавил,
и чудо сотворил дивное,
о Христе мой Иисусе!

Море перейдя Чермное,
С Мариамиею в хороводе
играя пред Тобою и скача,
как плясал избавленный от скорби неисцельной,
исцеленный Петром и Иоанном, апостолами Твоими,
в девятый час, час смерти Твоей Крестной,
хромец
у ворот Красных
в Иерусалиме.

Пою Тебе,
напившись воды живой
в исцеление и жизнь,
ибо было время, когда
горькая Мерры вода
до гортани моей подошла,
и не мог я воззвать устами,
только сердце мое в отчаянии самом
звало Тебя на помощь,
хоть и не было надежды более,
как мудрые века сего с умом ослепленным
сказали мне,
но Ты Сам
безумием Креста
руку мне простер
и воду источил из камня
и спас меня,
Спас,
мой Христе.

Богородичен:
Пою Тебе,
багряною вервию плоти Твоей спасенный,
как Раав, увидевшая смерть вблизи лицем к лицу,
и посреди смерти живой оставшаяся.
Верю, что и Тебя лицем к лицу не в осуждение, но радость увижу,
ибо явил Ты мне прекрасную и спасительную силу Твою,
Духом исцеляя раны мои, неисцельные для человека,
Иисусе, Боже мой,
от Марии Девы Богородицы
Человеком, таким как мы, ставший.

Песнь 3
Христос - Оживитель меня,
Ввел меня в дом пира, любовью Своею Крестной исцеляя меня,
нет иного Спасителя,
Имя Его – миро целительное,
Имя Победителя смерти, Воина неустрашимого,
мироносиц утешившего неутолимый плач,
радость вопреки всякой неотвратимой безысходности
подавая всем.

Говорил я о себе – «не жилец я на земле живых»,
но Ты, смертью Крестной от земли живых отторгнутый,
стал землею мне живою,
и водою возрождения,
и жизнью,
и пою Тебе всегда.

Безумным сочли меня, скорбящего духом,
когда в Тебе, Христе, Одном
Надежду видел я,
ныне пьян я не горем моим,
но радостью веселия Твоего,
и уста мои не бессловесно в скорби великой двигаются –
но, сложив, воспеваю песнь Тебе,
да слышат все и радуются со мною,
ибо драхму Ты нашел Свою потерянную
И овча, и чадо меньшее.

Богородичен:
Немногочадная, но Чадом Единым Возлюбленным
мир возвеселившая страждущий
и надежду потерявший,
сердце бдящее в молитве за весь мир имеющая, Богомати,
и руки в молитве воздетые,
и Солнце мое, Иисус, не зайдет, не скроется от меня.


Песнь 4.
Христос грядет!
Ей, южный ветер, вей!
Вышел Ты, Бог мой, спасать,
а не губить,
верою в Тебе
буду жить с Тобою
на земле этой,
и на новой земле,
не разлучусь с Тобой
никогда.

Двинулась гора и перешла, и растаяла –
ибо Дух Твой, Христе,
Боже Милостивый и Кроткий,
в молитвах дышит всех друзей моих,
обо мне, скорбью объятом,
молившихся.

Свет Ты, Христе,
когда помрачается свет земной от тоски в очах,
страх отгоняющий,
и тишину радостную приносящий,
ни с чем земным не сравнимую.

Богородичен:
Руки воздетые Твои,
Богомати, в молитве,
солнца и луны задержать во власти ход,
да не опалят и не ожгут
стихии земные
ни ночью, ни днем,
восприявших в Крещении
Имя Сына Твоего,
Иисуса Христа.




Песнь 5.
Думал я, ничего не можешь Ты,
Отрок Господень,
сотворить руками Твоими пронзенными,
обессиленными,
и с Тобою умереть готовился.
Но Ты, утром восстав,
Воскресением Своим,
как росою в пустыни,
меня в отчаянии
напоил.

Думал я – Ты Бог вдали,
но Ты – не таков, как все,
жалкие утешители,
Ты – Утешитель Истинный,
Ты – Бог Живой,
Ты – вблизи, лицем к лицу,
незнаемый и познаваемый
каждое мгновение.

Думал я, как безумный,
быть может, нет Тебя,
и в болях своих кричал я,
и ждал схождение в ров смертный,
ибо зло прилагалось ко злу,
и искал я, за что караешь Ты меня,
но воззрел я на Крест Твой,
и увидел Мужа скорбей,
Отрока Господня,
и ранами Твоими Ты меня исцелил.

Богородичен:
Презирали меня
в слабости моей, в бессилии моем, в одиночестве моем,
но Сын Твой,
Преданный, оплеванный, израненный, распятый
разделил одиночество мое,
чтобы я не остался одиноким,
без друга и сопутника.

Песнь 6
Воды горькие, воды смертные
над головою моею смыкались, покрывая меня,
но Ты, Христе,
словно Новый Ной
и Иона Новый,
Крест мне свой подал
и извел меня от глубоких вод,
в ладью Воскресения Своего,
знамения великого миру.

Нет иного знамения,
как знамение пророка Ионы,
что Христос Иисус,
Бог наш,
сотворил,
и пою Ему,
пою непрестанно
в радости
ныне.

Утешил, утешил
Ты, Христе, меня,
утешением великим,
ближе матери земной мне стал,
любовью Твоею
несказанной.

Богородичен:
Да приидет к Тебе молитва моя,
Мати Христа Бога,
ничего не прошу у Тебя,
только кричу, ликуя:
«Радуйся!
Сын Твой
из мертвых
воскрес!»

Кондак.
Радуйтесь, радуйтесь – Христос воскрес!
Раньше слышал я об этом слухом уха,
ныне же видел я Его, и говорил Он со Мною,
Господь мой и Бог мой!

Икос.
Верую, Господи, и поклоняюсь Тебе,
и радуюсь Тебе,
и не удержать Мне Тебя.
Ты, неузнанный,
прошел со мною весь мой горький путь до преклонения дня,
и хлеб преломил,
и невидим для меня снова стал,
но видел я Тебя,
и говорил Ты со мною,
Господь и Бог мой.

Песнь 7
Кто поверит тому, что услышит о Тебе,
Иисусе мой Воскресший,
за правую руку ты взял меня,
как отроков в пещи Вавилонской,
и пляшу, и скачу, среди росы Твоей
а не смертельным огнем объятый.

Разве вы не знаете,
разве вы не слышали,
что Христос
знает каждого по имени,
и две птички малые,
и цветы полевые
не забыты Им?

Не бойтесь! Ибо мы всех дороже птиц для Него,
дороже всех лилий полевых и всех ангельских сил,
и всей Вселенной,
и Себя Он не пожалел за нас отдать.
Отчего вы так боязливы?

Богородичен
За правую руку Сына Твоего держала Ты, по земле уча ходить,
за десницу Ты взяла Его, с Креста снятого,
в смертной тоске изнемогала Ты,
Жена скорбящая духом,
Мать Мужа скорбей,
но Сын Твой и Бог сохранил Тебя
и обрадовал,
как никто не может обрадовать на земле.

Песнь 8
Христе Иисусе, Боже мой, Спаситель мой!
Ты воскрес – и радуюсь,
Ты воскрес – и пою.
Как желал бы я,
чтобы Духом Святым познали Тебя все,
и пели Тебе, Воскресшему!

Христе Иисусе, Боже мой, Спаситель мой!
Кто меня разлучит от Тебя?
Кто осудит, и кто умертвит?
Ты – Жизнь моя,
Жизнь непобедимая
и Царство неколебимое.

Христе Иисусе, Боже мой, Спаситель мой!
Вслед Тебя иду,
не знаю, что будет,
только знаю, что апостол сказал,
знаю любовь Твою,
знаю, что увижу Тебя
как Ты есть.

Богородичен.
Христе Иисусе, Боже мой, Спаситель мой!
Тайна великая есть –
Благовещение, Рождество,
И Крест и Воскресение Твое.


Песнь 9.
Если и мать забудет чадо свое,
не забудет меня Бог мой,
Иисус, Сын Мариин,
Сын Человеческий,
ибо смерть не имеет больше
власти над Ним.

Воду жизни даром
раздаешь Ты, Христе,
потоки воды живой
льются от ребра Твоего,
жажду неутолимую нашу утоляя.

Жаждущии, идите все к водам,
вкусите и восклонитесь,
вот Он, при дверях,
стоит и стучит,
желая вечерять –
Он с нами и мы с Ним.

Христос воскрес!
Христос царствует, Христос грядет,
Христос посреде нас,
О, Христе мой, Боже истинный,
Сын Марии Богородицы,
Ты воскрес из мертвых,
Воистину воскрес!
rainbow

В чем подвиг Иосифа Аримафейского? (1) (2019 г)

В чем подвиг и в чем вера Иосифа?
В том ли одном, что он пошел к Пилату, не побоявшись признаться в связи с Преступником?
Но Пилат знал обычаи иудеев, он знал, что существуют благочестивые люди, хоронящие тех, кого некому хоронить, даже преступников. Таким человеком был, например, Товия.
Когда я возвратился в дом свой, и отданы мне были Анна, жена моя, и Товия, сын мой, в праздник пятидесятницы, в святую седмицу седмиц, приготовлен у меня был хороший обед, и я возлег есть. Увидев много снедей, я сказал сыну моему: пойди и приведи, кого найдешь, бедного из братьев наших, который помнит Господа, а я подожду тебя. И пришел он и сказал: отец мой, один из племени нашего удавленный брошен на площади. Тогда я, прежде нежели стал есть, поспешно выйдя, убрал его в одно жилье до захождения солнца. Возвратившись, совершил омовение и ел хлеб мой в скорби. И вспомнил я пророчество Амоса, как он сказал: праздники ваши обратятся в скорбь, и все увеселения ваши - в плач. И я плакал. Когда же зашло солнце, я пошел и, выкопав могилу, похоронил его. Соседи насмехались надо мною и говорили: еще не боится он быть убитым за это дело; бегал уже, и вот опять погребает мертвых. В эту самую ночь, возвратившись после погребения и будучи нечистым, я лег спать за стеною двора, и лице мое не было покрыто. (Книга Товита 2:1-9)
Поэтому просьба фарисея Иосифа, человека богатого и благочестивого, могла быть странной для римлянина Пилата, но не удивила его: туземцы эти иудеи, обычаи их странные, пусть берет и хоронит.
Однако история Товита, погребающего своего казненного и брошенного всеми остальными соплеменника, приоткрывает нам тайну подвига Иосифа Аримафейского и Никодима, члена Синедриона.
Иосиф и Никодим, прикоснувшись к Мертвецу накануне великого дня Пасхи стали ритуально нечисты, как всякий, похоронивший мертвеца. Они сознательно и добровольно лишили себя возможности пойти в дом свой, к жене и детям, а, возможно, и внукам, чтобы в радости отпраздновать великий день Пасхи ветхозаветной. Они добровольно отлучили себя от праздника своего народа, и от народа своего – на весь праздник. Они стали подобно Иисусу, разделив Его проклятие.
«В эту самую ночь, возвратившись после погребения и будучи нечистым, я лег спать за стеною двора» (Тов. 2:9)
Ведь в ушах всех иудеев звучали слова Закона Моисеева – «Проклят всяк, висящий на древе».
Словно двойное проклятие нечистоты было над Иисусом Назарянином – проклятие смерти как таковой, делающее нечистым всех, кто прикасался к Его изуродованному мертвому Телу, и проклятие повешенного на древе. Он «стал за нас грехом», как пишет апостол Павел, «наказание мира нашего было на Нем», говорит Исайя, «отторгнут Он от земли живых».
И вместе с Ним, совершившем добровольную жертву, отторгнуты добровольно от праздника избавления своего народа, от пасхального стола, Иосиф и Никодим. Для них – плач, для них – хлеб скорби, для них – спать во дворе за стеной, как Иисус был распят за стенами града, когда град Иерусалим погружался в ликование пасхальной трапезы…
Они остались с Ним, вышли за стан, неся Его поругание.
…Для нас литургическая мистерия Страстной Седмицы – великие церковные дни, когда мы стараемся посетить все службы, испытать уникальные религиозные чувства, которые никогда не повторятся в течение года, услышать уникальные песнопения, которые мы никогда не услышим в течение года. Мы шли к этой торжественной, скорбной и светлой неделе весь пост. Мы ждем ее каждый год.
Как невыносимо тяжело нам, когда что-то случается такое, что отрывает нас от посещений церковных служб или отвлекает на самих службах! Как могут эти захожане, эти неверующие или маловерующие люди ходить вокруг нас, усталых, изможденных, но внутренне духовно просветленных, прикасающихся великим тайнам и слушающим песнопения, которые мы ждали услышать целый год – как могут они, грубые, невоспитанные люди, отрывать нас от наших, неизвестных им, высоких духовных переживаний? Нас, усталых, голодных, больных, надрывающихся в храме, на работе, в молитве? Ведь здесь – наша последняя надежда, наше утешение, то немногое, что, как нам кажется, Бог все-таки дает нам. «Вот мне всегда в душу ударяет наше богослужение на Страстной. Вместо креста, на котором умирает живой молодой Человек, - у нас прекрасное богослужение, которым можно умиляться, но которое стоит между грубой, жуткой трагедией и нами. Мы заменили крест - иконой креста, распятие - образом, рассказ об ужасе того, что происходило, - поэтически-музыкальной разработкой, и это, конечно, доводится до человека, но вместе с тем человеку так легко наслаждаться этим ужасом, даже пережить его глубоко, быть потрясенным и – успокоиться» (митр. Антоний Сурожский).
… Когда перед будущим митрополитом Антонием стоял вопрос, брать ли ему на себя священническое служение, он прочел трижды в открытой им книги Исайи слова:
«Отдай свою душу, чтобы напитать голодного» (Ис. 58:10)
Будущий пастырь и проповедник понял их так, что ему надо раздать себя, свою жизнь, свое уединение, которым он дорожил, свой опыт другим, чужим людям – и так послужить им.
«И вот наше положение в современном мире - это положение подсудимых. Мир в своем отказе от Бога и от Церкви нам говорит: «Вы, христиане, ничего нам не можете дать, что нам нужно. Бога вы нам не даете, вы нам даете мировоззрение. Оно очень спорно, если в сердцевине его нет живого опыта Бога. Вы нам даете указания, как жить, - они так же произвольны, как те, которые нам дают другие люди». Нам надо стать христианами, - христианами по образу Христа и Его учеников, и только тогда Церковь приобретет не власть, то есть способность насиловать, а авторитет, то есть способность говорить такие слова, что при слышании их всякая душа дрогнет и во всякой душе откроется вечная глубина», - говорил он в конце своего земного пути.
Может быть, нам стоит последовать за Иосифом, Никодимом и митрополитом Антонием, чтобы не считать себя заслужившими великого и трагического византийского театра Страстной Седмицы, отдаляющего нас от людей, если мы хотим получить от него высокое духовное удовольствие и высокое духовное утешение? Может быть, нам стоит послужить в эти дни отверженным, с которыми Христос, отверженный людьми? Да, они грубые, они со своей низкой религией и куличами и яйцами приходят в храм – где у нас высокая религия и высокая мистерия.
Но пришел ли Христос установить новую религию – или Он принес Царство Божие?
Может быть, стоит отказаться от каких-то высоких религиозных переживаний и возвышенных чувств, человеческих, как всякая религия, высокая и низкая, чтобы дать другим улыбку и доброе слово, чтобы не презреть нищего, а раздать ему хлеб свой, пусть даже и оставшись голодным, и вкушая свой скудный духовный хлеб со слезами?
«…так легко наслаждаться этим ужасом, даже пережить его глубоко, быть потрясенным и - успокоиться, тогда как видение живого человека, которого убивают, совершенно иное. Это остается как рана в душе, этого не забудешь, увидев это, никогда не сможешь стать таким, каким был раньше. И вот это меня пугает, - в каком-то смысле красота, глубина нашего богослужения должны раскрыться, надо прорвать его, и через прорыв в нашем богослужении провести всякого верующего к страшной и величественной тайне того, что происходит» (митр. Антоний).
Тогда просветится свет наш перед человеками (Мф. 5:16).
rainbow

Почему "хвалились" мироносицы?

О  мироносицах поется так: "Апостолом хвалящеся глаголаху - испровержеся  смерть, воскресе Христос Бог, даруяй мирови велию милость".
Чем же хвалились мироносицы? Хвастались, что вот, они увидели, а апостолы нет?
 Но это наше восприятие текста. Здесь же у гимнографа ссылка на Писание  как на гипертекст (что является нормой для гимнографии, и вообще для  типологического восприятия Писания, основного в Византии).
Хвалиться о Господе - это вершина Богопознания:

 Но хвалящийся хвались тем, что разумеет и знает Меня, что Я — Господь,  творящий милость, суд и правду на земле; ибо только это благоугодно Мне,  говорит Господь.
Книга пророка Иеремии, Глава 9,  стих 24
Знает  Меня" - в "познании Господа", согласно Осии, заключается сущность  религии (ср Ос 2:20); это также одна из главных тем проповеди Иеремии  (ср Иер 2:8; Иер 22:15-16; Иер 24:7; Иер 31:34). (Брюссельская Библия)

И об этой похвале, также отсылая своих читателей-коринфян, говорит апостол Павел, раскрывая эту тему:

Collapse )

Уверение Апостола Фомы.

Уверение Апостола Фомы. Икона. Новгород, конец XV века.

Уверение Апостола Фомы. Икона. Новгород, конец XV века.

Уверение Апостола Фомы. Икона. Новгород, конец XV века.



Уверение Апостола Фомы. Фреска в монастыре Ватопед на Святой Горе Афон.

Уверение Апостола Фомы. Фреска в монастыре Ватопед на Святой Горе Афон.

Уверение Апостола Фомы. Фреска в монастыре Ватопед на Святой Горе Афон.



Уверение Апостола Фомы. Фреска монастыря Высокие Дечаны, Косово, Сербия. Около 1350 года.

Уверение Апостола Фомы. Фреска монастыря Высокие Дечаны, Косово, Сербия. Около 1350 года.



В первый день после Своего Воскресения Господь наш Иисус Христос явился Апостолам в доме, где собрались все одиннадцать Апостолов, кроме Фомы. Фома, которого не было в этом доме, не поверил в Воскресение Христово. Когда другие Апостолы стали говорить ему, что они видели Воскресшего Господа, Фома сказал им: "Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в рёбра Его, не поверю".
Через неделю, в восьмой день после Воскресения Христова, ученики опять собрались все вместе в дом, и Фома был с ними. Двери были заперты (как и в первый раз). Господь Иисус Христос вошёл в дом при закрытых дверях, стал посреди учеников и сказал: "Мир вам!"
Потом, обратившись к Фоме, говорит ему: "Подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в рёбра Мои; и не будь неверующим, но верующим".
Тогда Апостол Фома воскликнул: "Господь мой и Бог мой!"
Иисус Христос сказал ему: "Ты поверил, потому что увидел Меня, но блаженны те, которые не видели и уверовали".
Уверение Апостола Фомы воспоминается Святой Православной Церковью через неделю после первого дня Пасхи. Поэтому воспоминание уверения Фомы называется также Антипасха (в переводе с греческого - "напротив Пасхи"). Для Фомы, в день Воскресения Христова не поверившего, что Спаситель Воскрес, день его уверения как бы заменил Пасху.
rainbow

Как Риру записали в легион

– Мы обыскались тебя, брат мой, – строго сказал Василий, садясь на дифрос с вышитой подушкой. Кесарий с суровым видом встал рядом, подобно ликтору. – Я приехал из Кесарии Каппадокийской, чтобы оповестить тебя о важном решении, которое я принял относительно тебя.
– Меня?! – Рира вскочил, на лице его был страх. – Что ты там еще придумал?
– Ты забыл, Рира, что ты и Ватрахион находитесь под моей патриа потестас , в то время как Навкратий, Феозва и Макрина давно эмансипированы, как и наши сестры, включая Каллиопу, уже не под моей властью, так как они замужем… – медленно и раздельно начал Василий. Кесарий многозначительно кивал, держа в руках какой-то свиток пергамена, с которого свешивалась большая печать.
– Да, Рира, – произнес Кесарий. – Василий советовался со мной, и я нашел его решение крайне благоразумным и полезным для укрепления как твоего нрава, так и духа.
– Я вижу, Григорий, – Василий назвал младшего брата полным именем, что делал крайне редко, и от этого Рира еще больше напрягся, а на его виске запульсировала жила, – я вижу, что ты крайне непригоден к церковным и государственным делам. Может быть, служба в легионе исправит тебя.
– К-как… – заикаясь, зашептал Рира, словно потерял голос, – в к-каком лег-г… легионе?
– В Сирийском, – небрежно сказал Кесарий. – Да ты не переживай, походишь несколько лет в иммунах, ты же ведь с медициной знаком, да и грамотный, а может, и в трибунах удастся послужить, потом назад вернешься, в имение, к маме и жене. Эта служба хороша для молодых знатных юношей, чтобы обтесались, жизнь понюхали, обветрились в походах…
– Я не хочу в легион! Я не буду там обветриваться! – завопил Рира, бросаясь на Василия. Кесарий ловко осадил его подножкой.
– Что значит – «не хочу»? – поднял бровь Василий. – Вот указ. Все уже решено. Завтра с утра поедешь. Я записал тебя и обо всем договорился, спасибо Кесарию, он помог.
– У меня давние знакомства в Сирийском легионе, – деловито произнес Кесарий, похлопывая по плечу Риру. – Главное, держись центуриона Гелиогабала по кличке Грубиян, он тебя научит воевать, как должен настоящий мужчина! И не бойся, децимации сейчас редко проводят. Зато, может быть, в Персии повоюешь, мир посмотришь!
– Я, как твой старший брат и имеющий власть отца над тобою, давно должен был заняться твоим воспитанием, Григорий, – добавил Василий. – И, к счастью, у меня есть право на это.
– Какое право?! – кричал Рира с пола, снова упав, споткнувшись на завязке сандалии. – Немедленно меня эмансипируй! Почему не Крат едет в легион? Почему я?
– Ты еще спроси, почему не Макрина, – заметил Василий.
– Мне не мил стратег высокий, с гордой поступью стратег,
С дивно-пышными кудрями, с гладко выбритым лицом!
Пусть он будет низок ростом, пусть он будет кривоног,
Лишь бы шел он твердым шагом, лишь бы мощь в душе таил, – продекламировал Кесарий и добавил, протягивая новобранцу свиток:
– Tolle, lege! Missu Caesaris! Бери и читай!
Дрожащими пальцами Рира развернул свиток и увидел там ровный почерк Кесария.
– Рире, вомолоху, радоваться, – прочел он фразу, написанную бустрофедоном и покрывающую весь свиток сверху донизу. В конце свитка стояло приписанное рукой Василия: «Будь здоров».
Рира, вспотевший и красный, опрометью выскочил на улицу и столкнулся с хохочущей Феозвой.
– Ты что, забыл, что ты давно эмансипирован, как и мы все? – закричала она. – Ну ты даешь, ритор!
Он сломя голову бросился мимо нее и скрылся в зарослях кустарника.
– Василий попросил меня придумать розыгрыш для Риры, чтобы проучить его, – объяснил Кесарий.
– Сам-то я не силен придумывать подобные глупости, – добавил довольный Василий.

(Возложи на очи коллирий. Продолжение серии романов "Врач из Вифинии")
rainbow

Риза

Эта риза, земля, всех конец и покров,

Эта риза железных сильнее оков,

Эта риза прочна, ее нити крепки,

Из нее вырываются лишь родники,

Чтобы ранним дождем в ней укануть опять.

Эта риза – одетому ею не встать.

Эта риза – земля, смертоносная мать.

Для чего Ты пришел, что Ты ищешь, скажи,

Для чего преломил Ты небес рубежи,

Выйди прочь, да не будет с Тобою сего,

Нет с Тобою товарищей ни одного,

Одинокий во мраке в предутренний час,

Что Ты ищешь? Иссяк наш рыбачий припас,

Шторм и ветер, и воды – сомкнуть над главой,

Что Ты ищешь? – да не совершится с Тобой!..

…Совершилось. Исполнилось время. Вода

Не покроет Тебя, не убьет никогда.


6 января 2020,
Рождественский Сочельник
rainbow

Врач из Вифинии. Продолжение. Роман "Возложи на очи коллирий"

– Это тебе не александрийский агон! – снова доносится до Кесария грубый смех, несколько голосов сливаются в один. – Снимай хитон теперь, его ты тоже проиграл!
Не Каллист ли попался местным проходимцам в руки?
Нет, это какой-то незнакомый юноша, почти отрок, с торчащими лопатками, коротко подстриженный, сидит, скорчившись, в одном сублигакулуме из дорогой льняной ткани, а его хитон, плащ и мешочек с деньгами весело ходят по рукам его собеседников, бородатых каппадокийских мужиков в кожаных ездовых штанах и замусоленных хитонах.
– Ну, где твой Христос? Помог он тебе в сенет с нами сыграть? Сейчас начнем на розги играть с тобой, сопляк, чтобы тут нам не проповедовал! Закончились ваши христианские времена, император Юлиан разогнал вас, словно псов уличных!
Вокруг них собиралась толпа, но за юношу-христианина никто не заступался, слышались смешки, кто-то толкнул его, так, что он от неожиданности уткнулся лицом в вытащенную из коробки-пенала доску для египетской игры сенет.
– А лучше не на розги, – захохотал второй. – Вон ты, словно девица, румян да бел! Вот и сыграем…
Кесарий, оттолкнув зевак, ударил кулаком по столу и крикнул так, что все примолкли:
– Кваядаллу! Ты чего к моему брату пристал?
А потом добавил несколько слов на гортанном каппадокийском наречии – оно было родным большинству собравшихся:
– Нани, ашхар машшана ирха.
Воцарилась тишина.
– Брат, говоришь? Нани? – сквозь зубы сказал один из буянов. – Тогда отыгрывайся за брата, коли не шутишь! На плащ твой. Или пойдем, выйдем? – он показал длинный нож, спрятанный за поясом.
У Кесария тоже был кинжал, под плащом, на правом бедре, как раз, чтобы выхватить его левой рукой и выиграть за счет неожиданности несколько бесценных мгновений в поединке, но он не собирался затевать драку сразу против пятерых.
– Давай, отыграюсь, давай сюда кости, – миролюбиво ответил он бородачу, а потом сурово сказал сжавшемуся в комок юноше: – Я же запретил тебе в кости играть! И в сенет тоже! Такая беда у нас в семье, – неожиданно доверительно продолжил он, обращаясь к зевакам, – пристрастился малец до игр этих, никак не отучить, ну что ты будешь делать… и с рабами по корчмам даже играл, из школы убегал… У-у, я тебе! – погрозил он бледному как полотно новоиспеченному брату и взял игральные кости, похожие на длинные тонкие девичьи пальчики – даже черточки на фалангах были на них нарисованы.
– Я играю катушками, – сказал противник Кесария. – Давай, доигрывай за брата, а плащ уже заранее снимать можешь, богатый он у тебя, носить не стану, продам.
– Носить, говоришь, не станешь? – задумчиво переспросил Кесарий, рассматривая конусы-фишки, доставшиеся ему по наследству от «младшего брата», «нани» по-каппадокийски. Юноша был совсем слабым игроком – так и не вывел их даже на середину доски, и они походили на стадо овец, пугливо жмущихся друг к другу. В отдалении от них, в последнем ряду стояла запертая одинокая фишка-конус. – Я тоже думаю, прав ты. Не станешь ты мой плащ носить.
Кесарий зажал в ладони кости-пальчики «дбау», бросил на шершавые доски стола – и все пять легли черной стороной вверх.
– Рука эфиопки! – зашептались зеваки. – Мамманна! Смотри! Редкая удача!
***
Тонкие прозрачные девичьи пальчики сжимают тяжелое темное покрывало.
«Нет, Кесарион, нет… я не могу бежать с тобой… уже слишком поздно…»
«Поздно? Я сбежал из Нового Рима, чтобы украсть тебя, Фекла! Слышишь? Уедем, уедем в Армению… или нет, в Новый Рим, там нас ждет счастье… я ведь уже городской архиатр…»
«Поздно, Кесарион…»
«Ты помолвлена? Василий-ритор клялся, что не помолвит тебя ни с кем! Кто тебя помолвил? Ты же эмансипирована , твой отец умер, это противозаконно!»
«Есть другие законы, Кесарион…»
Только теперь он понял, что означает ее покрывало.
«Диаконнисса? Фекла? Ты… диаконисса?!» – задохнулся он от боли.
«Еще нет. Возраст не позволяет. Но я уже все решила. Кесарион, прости меня… у нас нет другого пути».
«Я тебя люблю, Фекла. Как Хайрей Каллирою люблю. Больше жизни люблю.»
«Ты знаешь, что и я тебя – тоже, Кесарион».
«Отчего же ты хочешь убить меня? Ты же убиваешь меня… Фекла! Ты из-за смерти Платона хочешь убить меня? Или из-за тщеславия твоего брата? Феклион!»
«Нет, напротив, Кесарион... я как раз не хочу убивать тебя… Помнишь, как Хайрей страдал, что убил Каллирою? Помнишь? Ведь ты не переживешь моей смерти».
«Это неправда! Врач ошибся! Я… я ведь тоже врач, я учился в Александрии, я выиграл агон! Я вылечу тебя!»
«Египетские врачи не ошибаются, ты сам это хорошо знаешь, Кесарион».
«Фекла! Остановись! Остановись! Фекла, слышишь, я приду сегодня ночью, я буду верхом, бежим со мной!»
***
– У меня пять очков, – заявил Кесарий, уверенно подвинул свой конус на пять полей, перепрыгнув наискосок через три катушки соперника и отправив их назад, на самое дальнее поле. Зеваки ахнули: незнакомец вырвал у игрока из-под носа верную победу.
–Ну-ка… – бородач покрылся пятнами, запустил пальцы во всклокоченную бороду.
– Зияри! Погоди, добрый человек, – сказал по-каппадокийски Кесарий с легкой угрозой. – У меня есть второй бросок, ведь «рука эфиопки» выпала. Или ты правила сенета позабыл? Это не с младенцами резаться на щелбаны да на раздевание.
Он снова бросил кости, выпало «три», и коническая фишка, запертая в Доме Трех Истин, смогла покинуть свою ловушку и добраться до последней клетки.
– Ахет! Горизонт, – сказал Кесарий. – Иззихха! Теперь ты ходи.
Юноша радостно всплеснул руками, но Кесарий понимал, что радоваться рано. Из пяти конусов только один достиг Дома Ра-Горахти, клетки, где Ра-Гор Горизонта встречал фишку-душу. Остальные по-прежнему толпились в начале пути. Бородатый и пыхтящий соперник, совещавшийся со своими друзьями, вполне мог выиграть и в этот раз. В Ахете у него уже давно была одна фишка, а несколько фишек было на подходе.
«Сказать корчемнику, что я сын епископа Назианза, и велеть ему позвать воинов, если начнется драка?» – подумал Кесарий, и не смог сдержать горькой улыбки. «Нет уж, обойдемся без папашиной славы…»
Бородач долго тряс кости и, наконец, бросил. Выпала двойка. Он осторожно посмотрел на соперника. Тот был спокоен и слегка улыбался, словно это Дионис на корабле играл в сенет с пиратами.
– Выбор невелик, – заметил Кесарий-Дионис. – Или ты идешь этой катушкой в Дом Сетки и пропускаешь ход, или идешь другой катушкой в Дом Исиды и Нефтиды.
Это означало застревание перед самым последним полем, так как для того, чтобы уйти с этого поля и добраться до горизонта, нужна была нечасто выпадающая «двойка».
– Или я рублю твою фигуру! – взревел бородач и передвинул свою катушку, сдвигая назад конус Кесария. – Будешь ты мне еще зубы заговаривать!
– Я всего лишь по-честному хотел, – пожал плечами Кесарий и бросил кости. Снова «тройка». В-общем-то, картина на доске была безвыходной для бородача, только из-за азарта и злости он не смог ее оценить. Кесарий, медленно печатая каждый удар по деревянной доске, снес угловым ходом две фишки и одновременно создал двойную защиту для своих конусов.
Бородач побледнел и начал кусать ногти. Зеваки встревоженно зашептались.
Дальше бородачу везти совсем перестало. Следующим ходом он смог попасть только в Дом Воды, так как конусы Кесария были надежно защищены, и швырнул, переставляя, свою катушку, не попавшую в барку Ра и утонувшую в водах, на клетку Дома Возрождения, со знаком «анх», далеко от Горизонта.
Тем временем Кесарий провел в Ахет уже вторую фигуру. Ему выпадали «тройки» – особого везения в этом не было, но в том-то и суть игры сенет, что в ней человек побеждает судьбу, как говорил ему не раз Горпашед, шурин Мины, гелиопольский жрец.
Бородач, зажатый фишками Кесария, метался, ходил назад, потому что вперед ходить уже было нельзя, и даже пытался пропустить ход, но Кесарий заметил, и напомнил ему, что перед четырьмя предпоследними полями так делать запрещено. Катушка бородача снова утонула в Доме Воды и была перенесена в Дом Возрождения.
– Рублю твою фишку! – закричал вдруг бородач. – У самого горизонта снимаю! Видал?
– Эге, постой, она же была в Доме Счастья, Пер Нефер, снять ее уже нельзя, – хладнокровно заметил Кесарий. – Что-то ты правила совсем позабыл. Ты и с братом моим так же без правил играл, а? Ну, что, у меня пятый раз Ахет! Отдавай хитон братишке.
– Я отыграюсь! Дай отыграться! – закричал бородач, взъерошенный, с безумными глазами.
«Как Юлиан», – вдруг подумалось Кесарию, и неприятный холод побежал у него по спине. Он заставил замолчать ликующего названного брата, только что натянувшего возвращенный хитон, и снова выставил фишки. Теперь его ход был первым: он, как победитель, играл катушками.
Фигурки сначала медленно двигались по клеткам пенала, выточенного из дуба искусным резчиком – переносной, маленький сенет, точно сделан в Египте. Не отобрали ли эти лихие люди дорогую игрушку у незадачливых путников – кто знает, уцелевших ли? В каппадокийских лесах разбойники не редкость.
Спасибо Леэне диакониссе, дочери Леонида, у Кесария есть кинжал, практически – короткий меч, здесь, под плащом, на правом бедре, но что это против пятерых? Да, у Каллиста тоже есть нож, поменьше, но насколько ловко молодой вифинец с ним управляется? Да и где сам Каллист? Все консультирует эту ворчливую матрону?
Фишки начали свой древний танец на доске, все убыстряя и убыстряя его, кружась, словно танцовщицы, – ведь так и называют их египтяне – «ибау», танцоры, – стремясь достигнуть последней линии – линии горизонта. Бородач кидал кости на стол, потом стал швырять их на пол, ругаясь, брызгая слюной. Его товарищи боязливо начали жаться к выходу, со страхом глядя на Кесария и позабыв про свои ножи.
– Ахет, – в пятый раз сказал Кесарий.
Вскоре плащ, а затем и кошелек вернулись к юноше, который был ни жив ни мертв.
– Демон египетский, – зашептались вокруг. – Как есть, демон!
– Ахет, – в очередной раз произнес Кесарий. – Что, играем дальше? Анх уджа сенеб, как египтяне говорят. Клади твой плащ. На него будем играть. А лучше – на нож твой. Или на сам сенет, очень он мне понравился. Коробочка искусно вырезана.
Он гортанно расхохотался.
– Да пошел ты… – проговорил медленно, с расстановкой старший из компании. – Вот связались с демонами… Массанинзи ахха надатта тадарханту!
Он закончил свою фразу по-каппадокийски и несколько раз сплюнул через левое плечо, быстро расплатился с корчемником за обед и вино и вместе с товарищами выскользнул как тень из египетского Амдуата за двери постоялого двора. Толпа вокруг стола рассосалась, лишь один корчемник с сыновьями, согнувшись в поклоне, с ожиданием смотрел на двух странных постояльцев.
– А нам дай вина и ухи, – заказал Кесарий, и тихо, обращаясь к юноше, добавил: – Как тебя звать-то, братишка-нани?
– И…Иоанн, – прошептал тот.
– Не бойся, Иоанн, – кивнул Кесарий. – Сейчас пообедаем, и поедешь своей дорогой. С нами до Назианза поедешь, я уже о повозке договорился. Так вернее и безопаснее. Только больше с кем попало в сенет по дороге не играй, плохо кончится может. Это тебе не Антиохия, а дикая Каппадокия.
– А… к-как в-вас з-зовут? – все еще заикаясь, спросил юноша. – З-за кого м-молиться?
– Александр, – кратко ответил Кесарий. – И не думай, я никакой не демон. Я в Египте в эту игру учился играть, у Горпашеда, жреца из Гелиополя, мы с ним часами рубились, бывало. Я у него редко выигрывал. Вот он-то точно играет как демон египетский! – он весело рассмеялся, хлопая юношу по плечу.
– А вы – христианин? – спросил Иоанн, указывая на его ихтюс на серебряной цепочке.
– Я-то некрещеный, хотя и христианин, – строго сказал Кесарий. – А вот ты, как я вижу, крещеный. И в такие игры играешь на постоялом дворе с людьми, которые на разбойников похожи – мне так они точно разбойниками показались. Святые мученики их от нас отвели, поножовщина могла случиться. Кирион, Кандид, Домн…
Он тяжело вздохнул, и, к ужасу Иоанна, достал свой кинжал, подаренным ему в дорогу Леэной.
– Вы – левша? – глупо спросил Иоанн.
– Когда надо, левша, когда надо, правша… и в сенет еще играю, как видишь, – ответил Кесарий-Александр. – Ешь уху.
– Вы только… Александр… ради Христа… вы маменьке не говорите, что тут произошло… – одними губами проговорил несчастный Иоанн.
– Так ты с матерью? Святые мученики, вот горе-то у твоей родительницы, такой сын, честное слово, хуже, чем сын-разбойник! – воскликнул названный старший брат бедняги.
– Не говорите маменьке! – умоляюще схватил его за рукав хитона юноша.
– Не скажу… А ты мне расскажи-ка, отчего стал с ними играть?
– Я… – юноша покраснел, – я стал молиться перед едой, они стали смеяться над тем, что я – христианин… ну, слово за слово, я согласился во славу Христа сыграть в сенет, чтобы… – тут Иоанн, пунцовый, как закатное солнце, движущееся в Ахет, одними губами произнес: – … чтобы Христос их посрамил.
– Ат у дайвана! – вырвалось у Кесария. Он постучал средним пальцем по лбу собеседника, а потом ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули.
– Так вы – сириец? – радостно спросил Иоанн. – А я уж подумал, каппадокиец тоже… акцент-то у вас каппадокийский… верно, долго здесь жили…
– Мучеником за сенет стать решил? – спросил Кесарий с сильным гортанным акцентом, и у бедного Иоанна разом отпали все сомнения в том, что его собеседник может быть кем-то другим, кроме каппадокийца.
– П-почему за сенет? З-за Христа, – ответил Иоанн.
– П-почему? – передразнил Кесарий. – П-потому! Ох, горе матери твоей, сенетианин ты, а не христианин! Пожалел бы хоть ее, дурья твоя башка.
– Я вот слышал, в столице, в Новом Риме, совсем недавно, какой-то врач молодой, архиатр придворный, христианин, имя забыл… вызвал императора Юлиана на диспут, и тот его едва не казнил, в ссылку отправил, изменил в конце концов свое решение… – вдруг начал Иоанн, не замечая, что его собеседник задержал ложку с ухой на полпути ко рту.
– И что? – спросил Кесарий, придя в себя и положив ложку назад в свою миску.
– Ну, вот… ничего особенного… не казнили его… только в ссылку домой отправили, в Вифинию, кажется, или в Понт… – сказал Иоанн. – Жалко, не повезло, мог мученический венец стяжать!
– Да… – проговорил Кесарий, – не повезло….
– Иоанн! С кем ты связался, я спрашиваю тебя? – раздался женский голос.
– Не волнуйтесь, госпожа Анфимия, это мой друг, разве вы его не узнали? – прозвучал голос Каллиста. – Александр, как хорошо, что мы тебя быстро нашли. Я хотел с тобой посоветоваться насчет лечения желудочных болей…
– Иоанн, – произнесла Анфимия голосом пифии. – Иоанн, сын мой, почему ты сидишь за столом и вкушаешь пищу с этим проходим…
Она осеклась и добавила:
– Сегодня пятница, я думала, что ты будешь соблюдать пост. А я вижу, что ты пьешь вино.
– Мы же путешествуем, мама, – ответил Иоанн. – И вино не повредит моему желудку.
– Вино очень хорошо при желудочных болезнях, – заметил Каллист. – Да и у вас… то есть в христианском Писании апостол Павел, как я знаю, советует пить вино при недугах желудка.
– Это лучшее вино, которое можно здесь купить, – сказал Кесарий. – И уха свежая. Перед дальней дорогой надо подкрепиться.
– Да уж, уедешь из этой дыры… наши рабы так и не нашли повозку подходящую, – проговорила Анфимия.
– Познакомьтесь, пожалуйста, госпожа Анфимия, это Александр врач, мой земляк, но прожил долго в Каппадокии… Победитель Александрийского врачебного агона, не постыжусь сказать! – произнес Каллист, решив, что пора представить друга своей тревожной пациентке.
– Вот, оказывается, почему вы в сенет так хорошо играете! – воскликнул Иоанн совершенно некстати. Кесарий медленно собрал оставленную бродягами игру, вставил разлинованную доску в пенал и вложил туда «дбау» и «ибау». Вдруг он сильно вздрогнул, всматриваясь в обратную сторону коробки-пенала.
– Святые мученики… Фекла… – прошептал он, побледнев, и рванулся наружу, ища своих соперников по игре. Но их и след простыл.
rainbow

Врач из Вифинии. Продолжение. Роман "Возложи на очи коллирий"

– Каллист, – заговорщицки начал Рира, – ты же на острове Кос учился, на родине великого Гиппократа! Это такое же знаменитое место, как и Александрия! И даже более, чем Александрия!
Каллист недоверчиво покосился на бывшего чтеца, врача и ритора.
– Я бы хотел узнать, какой у вас там подход к лихорадкам, – продолжал Рира, оглядываясь, не слышит ли кто-нибудь. Но в иатрейоне больше никого не было.
– К лихорадкам? – проговорил Каллист рассеянно, листая кодекс по названием «О глистах». – Зачем тебе?
– Я к Григорию-старшему езжу как врач, – зашептал Рира снова. – Забыл разве?
– А, к епископу Григорию… – с пониманием проговорил Каллист. – Ну, смотри. Самые главные симптомы, на которые надо смотреть при лихорадках, это…
– Пульс и моча! – гордо закончил Рира. – У вас на Косе тоже по Галену учат? Это же его трактат «К Главкону, о методе лечения».
– Рира, раз ты такой умный, то зачем меня спрашиваешь? – вскипел Каллист. – Да, по Галену учат. Разве он неправильно написал? И кроме пульса и мочи есть тысяча других признаков – то, что Гиппократ говорил о лице, что касается положения тела, что касается дыхания, что выходит через низ и через верх…
– Фу, – скривился Рира.
– Все это – общие принципы, касающиеся всех видах лихорадки, и никаким из них нельзя пренебречь. Ничего нельзя упустить из виду, это важно для диагноза и прогноза. Даже при простых видах лихорадки.
– Вот у папаши Кесария точно простая, как и сам он простой, – заметил ритор.
– Как говорил Гален, если все симптомы, подобно хору, поют единогласно, то тогда диагноз ясен, но для того, чтобы совершенно удостовериться, надо тщательно расспросить больного, не было ли какой-то явной причины, предшествовавшей заболеванию… Как, была у епископа Григория причина или нет?
– Была, конечно, – всплеснул руками Рира. – Одному сыну глаз выбил, другого продать самодуру соседнему решил… Вот и расстроился.
– Ну, тогда вели ему ванну принять, и по тому, как разрешится лихорадка, увидишь, что будет дальше. Если движение крови по артериям станет обычным – это простая лихорадка, если не станет – то трехдневная или четырехдневная. Если озноба после омовения не будет, то можно больному давать еду…
– Омовение? Еда? Да ты что, он на себя пост и покаяние наложил! – махнул Рира рукой и задел какой-то инструмент, висевший на стене.
– Клянусь Гераклом, Рира! – захохотал Каллист, подняв и рассмотрев инструмент. – Зачем тебе ложка Диокла? Кому ты здесь стрелы из ран извлекаешь? Да ты хоть знаешь, как ею пользоваться?
– Знаю, – гордо ответил Рира. – На кочане капусты тренировался… Слушай, – снова оживился он, забыв о простой лихорадке епископа Григория и о лечении ее омовениями, – а ты можешь мне показать, как вправлять вывих бедра?
– Могу, конечно, – ответил Каллист. – А во время каких подвигов ты вывихнул бедро-то?
– Да нет, не я, – заулыбался Рира. – У нас только Крат такой опасности подвергался, когда в палестре все время проводил. А так никто пока не вывихнул. Просто у меня Гиппократова скамья стоит, а я не знаю, как ею пользоваться.
Отсмеявшись, Каллист позвал рабов при иатрейоне, внимательно слушающих их беседу, и велел показать скамью. Она стояла в отдельном помещении в гордом одиночестве.
– Ложись, Рира, что ты стоишь, на тебе и буду показывать, – сказал вифинец.
– Погоди, я думал – на рабах… – проговорил ритор, оробев.
– Рабы скорее научатся ею пользоваться, чем ты, – хладнокровно заметил Каллист.
Рира устроился на скамье, кряхтя и охая, и Каллист начал его привязывать ремнями, объясняя попутно рабам происходящее. Те понимающе кивали.
– Какое бедро вправлять будем? – поинтересовался Каллист зловеще.
– Ну давай правое, – вяло ответил Рира. – Я, вообще-то, уже понял основной принцип. Давай-ка я уже встану, а то этот штырь, который в центре скамьи, жмет мне в самых нежных местах.
– Я еще не показывал тебе основной принцип, – сказал бессердечный Каллист. – Ляг на левый бок и не ной. И подвинься немного, тогда приаписк не будет тебе жать в разных местах.
– А, это он называется так? – оживился Рира.
– Где у тебя мехи? – спросил Каллист.
– У меня? – растерялся Рира. – Нет у меня меха…
– Мехи для вина, Рира! – вздохнул Каллист. – Их надуть надо и под спину и живот подложить больному.
– Вот, Каллист врач, – сказал Пров, услужливо подавая мехи врачу.
– Предположим, бедро вывихнуто внутрь, – сказал Каллист, проверяя, крепко ли держат ритора ремни, прикрепленные к рычагам у ног и головы.
– Ой! – вскричал тот. – Ты мне сейчас его на самом деле вывихнешь!
– И немного надавить на рычаг у ног, – сообщил Каллист злорадно.
– Прекрати! – заверещал Рира. – Пров! Провушка! Спаси!
– Пока ты клятвенно не обещаешь, что никогда не будешь применять эту скамью, не отпущу! – ответил Каллист. Пров и другие рабы едва сдерживали смех.
– Понял, вомолох, что это за штука? – наставительно сказал Каллист. – Выбрось ее лучше, вели на дрова распилить. Она калечит только, а не вправляет. Вправлять по-другому надо, но ты лучше за это вообще не берись, честно тебе говорю.
– У нас в соседней деревне хороший костоправ живет, к нему все ходят, – глубокомысленно произнес Пров.
– В палестре у Крата в Неокесарии врач особый был, хорошо вправлял, – застонал несчастный Рира, пытаясь вырваться. – Отпусти меня, коварный вифинец! Перехитрить каппадокийца – это надо же таким хитрым уродиться! Это же пыточное приспособление, я прямо как на дыбе тут! Подумай о Келено! Каково ей будет с увечным мужем жить!
– Успокойся, я почти рычаг не трогал! – ответил Каллист. – Я пока в здравом рассудке, не собираюсь тебя калечить. Отправляйся к Келено рассказывать о своих врачебных подвигах, как ты ложкой Диокла вывихи вправлял!
– Быстрее! Что вы там, заснули все! – раздался крик снаружи.
– Кесарий? – удивился Каллист. – Что ты здесь де… Благие боги, он же кровью истекает!
– Поранился в винограднике, – быстро сказал Кесарий. На нем был короткий хитон, как носят рабы. Он уже успел загореть до черноты и снова оброс бородой, став совершенным близнецом Салома.
Пров с остальными вносили в иатрейон раба с промокшей от крови повязкой из остатков хитона.
– Неловко ножом по ноге полоснул… Тащите листья смоковницы, сок выжимайте и на рану лейте! Где тут у нашего вомолоха инструменты? – Кесарий начал шарить по ящикам и корзинам.
– Святые мученики, он так кровью истечет, – говорил Пров. – Не помогает сок-то смоковничный… Надо заговорить… Как там Дионисия заговаривала… не вспомнить… Не помнишь, Филоктет?
– Кажется, помню, – неуверенно произнес второй раб-помощник. – Вроде так: «Ариадна, я Дионис, кровь, остановись!»
– А, вот, спафомеле и зажимы… Отлично, – сказал Кесарий, наклоняясь над раненым. – Калллист, помоги мне!
Кесарий и Каллист быстро наложили зажимы, остановив кровь. Пров уже нес губку и уксус.
– Не надо уксусом рану промывать, – покачал головой Кесарий, – Это же нестерпимо больно. Вино давай. И энаймон с зеленой медной ржавчиной, молибденой и ладаном.
– Что там происходит? – кричал Рира из соседней комнаты. – Выпустите меня немедленно!
– Не отвлекай нас, Рира, – ответил Каллист. – Где у тебя энаймон?
– На второй полке слева! – закричал ритор в ответ. – В медной посудине такой, с буквой «омега»! Поищите получше! Я много его наделал, впрок! Выпустите меня, я вам сам покажу!
– Я уже нашел, спасибо, – сказал вежливо Каллист, склоняясь над раненым. – Швы наложим и выпустим тебя. Не мешай!
– Смочи-ка повязку вином, Пров, – наконец, проговорил Кесарий, выпрямившись. – Вот видишь, кровь остановилась. В следующий раз не надо так горячиться, Мелит.
– Вы уж простите меня, – вздохнул раб. – Не понял я, кто вы. Вот и стал спорить.
– Это хорошо, что не понял, – заметил Кесарий. – Это отлично.
– Это… это ты его ранил, Кесарий? – осторожно спросил Каллист.
– Нет, конечно. Он сам сгоряча в споре полоснул ножом по ноге вместо лозы виноградной… Учил меня, как правильно лозы обрезать. Да, Мелит, я согласен, обрезать лозы я не умею. Но тебе тоже надо себя в руках держать.
– Ох, простите, господин врач, – пробормотал несчастный Мелит, закрывая глаза.
– Выпустите меня! – вопил Рира тем временем.
– Иду, иду, – недовольно отозвался Каллист. – А почему у тебя буква «омега» на энаймоне?
– Просто так, – весело сказал освобожденный Рира, отшвыривая от себя ремни Гипократовой скамьи. – Пров, вынесите-ка с ребятами эту штуку на улицу и распилите ее на дрова!